История Украины (точнее Малой России) в составе Российского государства (1654–1917 гг.) является важным источником для осмысления особенностей отечественного государственного строительства (того, что можно условно назвать «имперский проект»). Господствующие в западных исторической науке и исторической социологии и украинской историографии модели российско-украинских отношений второй половины XVII–XVIII в. рассматривают их динамику как историю планомерного уничтожения российской стороной украинской (казацкой) государственности, сопровождавшейся притеснениями местной элиты. В то же время украинская казацкая элита, отвечая на внешние вызовы, становится выразителем общего недовольства населения Малой России политикой Российского государства, а сохраняя предания об утраченной государственности и исторических травмах, готовит почву для формирования современной украинской нации. Такая интерпретация российско-украинских отношений сознательно разделяется многими украинскими историками даже при наличии в тексте существенных оговорок. Лишь с недавнего времени в современной украинской историографии стал формироваться своего рода концептуальный ревизионизм. В рамках последнего отмеченный выше подход, обозначаемый иногда как «канон», подвергается критике.
На этом фоне среди российских и украинских историков в последние годы актуализируются дискуссии относительно особенностей политического устройства Малой России и украинской казацкой государственности второй половины XVII–XVIII в., статуса российской администрации в регионе, реформ Петра I в отношении Гетманской Украины, причин перехода гетмана И.С. Мазепы на сторону шведского короля осенью 1708 г. Тем интереснее, как отмеченные дискуссии и наметившаяся ревизия ключевых моментов украинской истории отразились в новых концептуальных построениях российских историков, которые противопоставляются некоему «официальному» / «каноничному» видению вопроса, отрицающему взгляд с «украинской стороны».
В 2014–2015 гг. на страницах журнала «Ab imperio» (Казань) и в издательстве «Алетейя» (Санкт-Петербург) вышли два исторических курса, которые позиционируются как ответ некоему «каноничному» изложению российско-украинских отношений. В рамках первого курса редколлегия журнала «Ab imperio» встраивает историю Украины (Малороссии) второй половины XVII–XVIII в. в контекст социологической схемы трансформации Российского государства из «пороховой империи» в модернизирующуюся империю — созданное Петром I регулярное («камералистское») государство. В отличие от данного курса плодом усилий коллектива московских (И.Н. Данилевский, А.В. Шубин, В.И. Мироненко) и питерских (Т.Г. Таирова-Яковлева) историков стало создание специального исторического курса «История Украины». С разбора последней работы, как специально посвященной затрагиваемой теме, мы и начнем. Заранее оговоримся, что, исходя из нашей профессиональной квалификации, мы будем подробно разбирать только большую часть раздела, написанного Т.Г. Таировой-Яковлевой.
Со слов организатора проекта написания «Истории Украины» Т.Г. Таировой-Яковлевой8, процесс создания исторического курса имеет долгую и непростую историю, связанную с «антиукраинской истерией» и частыми выпадами против самого историка. По мнению Т.Г. Таировой-Яковлевой, необходимость в издании данного курса заключалась в том, что «в России НИЧЕГО не знают про историю Украины. Даже историки, даже интеллигенция. Это результат политики властей на протяжении нескольких столетий». Следовательно, публикация текста курса — попытка «противостоять ужасающему информационному потоку лжи и фальсификации». К сожалению, столь громкое заявление не было подкреплено конкретными примерами. Выход «Истории Украины» получил быстрый и заметный отклик в среде украинских историков. Однако не во всех имеющихся рецензиях их авторы положительно отзывались об уровне данной работы и ее содержании.
Некоторые историки (С.В. Кульчицкий) оценивают текст «Истории Украины» как «качественный продукт, лишенный стереотипов советской эпохи», а «его авторы действительно знакомы с современной историографией». Другие же, наоборот, отмечают невысокое качество научного продукта (А.Ю. Зайцев, А.В. Портнов, Я.Л. Примаченко), особой критики в плане фактологической и концептуальной проработки исторических сюжетов удостаиваются А.В. Шубин и В.И. Мироненко. Среди общих недостатков отмечается отсутствие в списках использованной литературы иностранных исследований по исследуемым вопросам на английском, польском, французском и немецком языках. Авторы «Истории Украины» делают акцент на традиционной политической (фактографической) истории с минимальными вкраплениями социальной и культурной истории, следуя «плохой традиции послевоенной историографии в ее казенном официальном исполнении» и тем самым оставляя открытым в российской историографии вопрос о создании адекватной, критичной, открытой к интерпретациям «наррации» украинской истории. Неоднозначно оценивается украинскими историками и блок, написанный Т.Г. Таировой-Яковлевой.
По мнению Д.С. Вирского, уровень концептуального осмысления истории украинских земель и казачества находится на уровне идей и штампов XIX — начала XX в. (в том числе в духе народнической историографии). Дальнейших упреков Т.Г. Таирова-Яковлева удостаивается в плохом знании ранней истории украинского казачества, большом количестве неточностей в датах, именах, географических названий, игнорировании последних историографических наработок, объясняющих, например, причины восстания Б.З. Хмельницкого («оскорбленного вассала») через специфическую комбинацию патрон-клиентских связей. Помимо этого, Д.С. Вирский к числу недостатков текста Таировой-Яковлевой отнес отсутствие компаративной составляющей, связанной с рецепцией на Украине и в России государственной теории эпохи Просвещения, а также сравнение управления Украиной с колониальными практиками.
Другой украинский историк А.В. Портнов также отмечает специфику научного аппарата Т.Г. Таировой-Яковлевой, в котором нашлось место таким понятиям, как «воинствующий католицизм», «ненавистная прослойка арендаторов и шинкарей», «освобождение от католического гнета» и др., которые, в свою очередь, упрощают историческую действительность. Несмотря на это, рецензент считает, что текст Т.Г. Таировой-Яковлевой написан в канве «украинского национального нарратива», для которого характерен «казакоцентризм», то есть в центре внимания находится исключительно история украинского казачества, гетманов и т. д. Все это вкупе с наличием тезисов о репрессиях и насильственной русификации региона в имперский период, заключает А.В. Портнов, не дает вписать текст Т.Г. Таировой-Яковлевой в «имперский нарратив». Общее, что есть в рецензиях Д.С. Вирского и А.В. Портнова, — это комплиментарные отзывы, касающиеся описаний гетманства И.С. Мазепы, как «спокойного взвешенного нарратива, который местами увлекательно читать».
Однако недавние обсуждения монографии Т.Г. Таировой-Яковлевой 2011 г. среди российских историков выявили серьезные недостатки как раз в описании этого периода, особенно в плане реконструкции взаимоотношений И.С. Мазепы с окружением Петра I (К.А. Кочегаров), а также планов Петровских реформ в отношении Гетманской Украины (И.В. Курукин, К.А. Кочегаров, Я.А. Лазарев)17. Попробуем разобраться, какое видение российско-украинских отношений второй половины XVII–XVIII в. предлагает Т.Г. Таирова-Яковлева, в чем его преимущества и недостатки, действительно ли его автор придерживается «академического стиля», подразумевающего «внимательное отношение к фактам, мнениям коллег, знание современной историографии вопроса, а также отказ от политизации и политиканства».
В описании восстания Б.З. Хмельницкого (1648–1653 гг.) Т.Г. Таирова-Яковлева сразу же обозначает одну из ключевых проблем: в каких понятиях осмыслять политические трансформации, произошедшие на пространствах восточных воеводств Речи Посполитой. По мнению историка, «в этот период создаются основы того государственного формирования, которое мы называем Украинским гетманством», в результате чего казацкие полки Войска Запорожского стали обозначать административно-территориальное деление региона. Это «автономное государственное образование» находилось в «вассальных отношениях» с польским королем, а затем и московским царем. Попытка автора концептуально понять и объяснить произошедшие социально-политические изменения не может не вызывать одобрения, равно как и желание обозначить архаику во взаимоотношениях между Войском Запорожским и польским королем. Т.Г. Таирова-Яковлева пытается совместить юридические понятия разных исторических эпох и контекстов («вассалитет» и «автономное государственное образование»), тогда как сами историки-медиевисты (например, С. Рейнольдс (S. Reynolds), И.В. Дубровский, А.Я. Гуревич) критически настроены к использованию понятия «вассалитет», как мешающему реконструировать публично-правовые основы общественной жизни. Понятие «автономное государственное образование» уже изначально нагружено позднейшим дискурсом наций. Принятие же такой социологической модели ставит еще одну проблему: кто олицетворяет вассальные отношения — выборный гетман Б.З. Хмельницкий или Войско Запорожское («коллективный вассал») с его правами и наличием разных политических группировок? Далее автор отмечает, что практика издания Хмельницким универсалов формально приравнивала «гетманскую власть к королевской». В то же время известно, что восстание Хмельницкого не исключило в регионе анклавы, неподконтрольные гетманской власти — города, самоуправлявшиеся по магдебургскому праву. Кроме того, гетман по ряду вопросов был обязан взаимодействовать с польской коронной администрацией, в том числе в плане сбора податей в государственную казну. Следовательно, если рассматривать «Украинское гетманство» как «автономное государственное образование», то его границы точно не распространялись на весь регион, а прерогативы гетмана были ограничены присутствием коронной администрации и наличием самоуправляющихся городов.
Вхождение «Украинского гетманства» в состав Российского государства в 1654 г. Т.Г. Таирова-Яковлева рассматривает как трагическое событие, которое предопределило дальнейшую динамику российско-украинских отношений как безальтернативную историю постепенной ликвидации автономии «Украинского гетманства». Эту мысль Т.Г. Таирова-Яковлева формулирует следующим образом: «Украинское гетманство со своим социальным и политическим устройством было чуждо Московскому государству с его жесткой централизацией и бюрократической системой», «Гетманство… казалось в Москве, несмотря на единую православную веру, слишком «западным» и чужим». Далее историк рассуждает о том, что в переговорном процессе января–марта 1654 г. проявились «ментальные различия» в понимании тех договоренностей (гетманских «статей»), на которых «Украинское гетманство» входило в состав Российского государства.
Последнее подразумевало восприятие украинской казацкой элитой «статей», заключенных с гетманами, как своеобразных «договоров», которые в случае нарушения царской стороной приводили к естественному вооруженному сопротивлению со стороны «Украинского гетманства». Присущая Российскому государству «жесткая централизация» в период после Б.З. Хмельницкого проявлялась в том, что, например, по «статьям», заключенным с Ю. Хмельницким, «во всех основных городах» (каких?) вводились царские воеводы, «резко и серьезно урезались полномочия казацкой администрации в решении внутренних проблем» (в чем?). То же самое случалось в гетманство И.М. Брюховецкого и Д.И. Многогрешного. Этот тренд в еще более крутой и централизаторской манере продолжил Петр I. Прежде чем перейти к описаниям Т.Г. Таировой-Яковлевой политики Петра в отношении Гетманской Украины, важно сделать ряд замечаний, без которых невозможно понять наличие в ней преемственности и/или разрывов в политике российских властей.
Первое и самое важное замечание касается переговорного процесса 1654 г. и статуса «Украинского гетманства». В следовании «казакоцентричному» «украинскому национальному нарративу» историк упускает то, что участниками переговоров были представители корпораций украинских (малороссийских) городов, самоуправлявшихся по магдебургскому праву, а также представители малороссийской шляхты. Если последние не оказали заметного влияния на переговорный процесс, то первые существенно скорректировали ту модель взаимоотношений, что предполагали представители Войска Запорожского. Казацкая делегация изначально стремилась добиться от российского правительства узаконения своего господствующего положения в Малой России, что подразумевало минимальное присутствие царских гарнизонов в регионе (крепости Киева, Чернигова), а сбор налогов в царскую казну следовало производить силами казацкой администрации. Однако поданные казацкой стороной копии польских документов не соответствовали заявленным требованиям, так как регулировали взаимоотношения польской короны только с Войском Запорожским. Дополнительные сомнения в обоснованности подобных претензий у российского правительства возникли после того, как в Москве появились представители Переяславля и Киева, просившие у российского царя, как суверена, не просто подтверждения их прав, а и защиту от самоуправств со стороны казаков. Они же настаивали на том, что налоги с местного неказацкого населения могут собирать только лица, назначаемые царем. Более того, киевляне прямо просили отобрать некоторые землевладения, что были во владении полковника и казаков Киевского полка. Следовательно, перед нами налицо политические действия, направленные на дезинтеграцию из казацкого проекта «Украинского гетманства», а не некие «ментальные различия». Эти действия, как нам видится, поставили российское правительство в непростую ситуацию для политического выбора: Войско Запорожское — ценный военный союзник, но его лидеры вводят в заблуждение суверена относительно своих притязаний, а привилегированные города — это потенциальные центры для установления политического влияния в нестабильном регионе. По этой причине итогом переговоров стало не утверждение «статей» гетмана Б.З. Хмельницкого, а серия царских жалованных грамот корпорациям Малой России — Войску Запорожскому, мещанам, православным церкви и шляхте. В политических практиках Российского государства того времени это подразумевало не «военный союз», а возведение московских царей, подобно польским королям, в ранг суверенов над корпорациями Малой России, потенциальное расширение присутствия царской администрации в регионе и сбор налогов с неказацкого населения. Последнее, кстати, должно быть передано в ведение городского самоуправления.
Последующая история российско-украинских отношений показала, что такой формат отношений оставался идеалом за некоторым исключением в гетманство И.М. Брюховецкого (1663–1668), когда с согласия гетмана российское правительство попробовало ввести налогообложение неказацкого населения Малой России. Благодаря военно-политической нестабильности украинская казацкая элита на неофициальном уровне пыталась реализовывать свой проект «Украинского гетманства», но наличие корпораций привилегированных городов, неподконтрольных гетману, позволило российскому правительству сохранить анклавы влияния в регионе. Т.Г. Таирова-Яковлева полагает, что вводимые «в основные города» Малой России с 1659 г. царские воеводы серьезно урезали полномочия казацкой администрации, но ничего не пишет о их статусе. В действительности первый царский гарнизон появился в Киеве еще в начале 1654 г., а с конца 1659 г. царские гарнизоны находились еще и в Нежине, Чернигове и Переяславле. За небольшими исключениями до начала XVIII в. эти малороссийские города оставались точками присутствия царской власти на карте Малой России. При этом царские гарнизоны, подобно польской коронной и владельческой администрации, занимали крепости этих городов, не имея права вмешиваться в местное самоуправление, что, в частности, запрещалось воеводскими инструкциями и пресекалось со стороны правительства. Царские воеводы имели власть только над вверенными гарнизонами. В то же время городскими корпорациями они рассматривались как средство защиты от казацких злоупотреблений. К началу XVIII в. численность гарнизонов постоянно снижалась (самым крупным оставался киевский), а состояние крепостных строений оставляло желать лучшего. Единственными денежными поступлениями из Малой России, за сбор которых отвечали воеводы, являлись: казенные кабаки в четырех крепостях, «мост» и «перевоз» через Днепр, с киевской ратуши «вместо подвод и кормов» (всего около 3406 руб. в год). Данный доход оставался в регионе и тратился, как правило, на местные нужды гарнизонов.
Таким образом, в кратко описанных нами особенностях воеводского управления Малой России затруднительно увидеть проявления «жесткой централизации» и наличие «бюрократической системы». Наличие в тексте таких пустых метафор с ярко выраженным негативным содержанием лишь затрудняет понимание исторического контекста и специфики автономии «Украинского гетманства», представляемого нами не как целостный государственный организм. На наш взгляд, только к концу 20-х гг. XVIII в., благодаря «санкции» российского правительства, Войско Запорожское на пространствах Малой России превращается в относительно автономное полугосударственное образование — Гетманскую Украину, практические полностью подчиняя ранее неподконтрольные территории. Относительно предполагаемой Т.Г. Таировой-Яковлевой «невписываемости» автономии Малой России хочется привести наблюдения В. Кивельсон о социальной «географии» Московского государства, основанного на «включении без ассимиляции огромного разнообразия народов»: «Московское общество было пронизано четкими и непреодолимыми различиями во всех направлениях… Для Московии такое разнообразие не только воспринималось как должное, но и считалось преимуществом. <…> и идея об уравнении статуса или ценности между различными слоями была невообразима». Возможно, все изменилось с началом единоличного правления Петра I (1696–1725)?
В разделе Т.Г. Таировой-Яковлевой правление Петра I занимает особое место в объяснении заката «Украинского гетманства»: «В условиях Северной войны Петр начинает осуществление реформ, направленных на создание Российской империи и одновременно ведших к ограничению украинской автономии»39. Как видно, используемая историком категория империя наполняется содержанием, согласно которому тенденции к «бюрократизации» и «централизации» московского периода усилились и получили новую форму. Подтверждением этому Т.Г. Таирова-Яковлева видит в том, что в 1707 г. начали осуществляться четыре «проекта–реформы» — «ведомственная реформа (перевод Малороссийского приказа в Разряд), областная реформа (создание губерний), создание из казаков «компаний» и передача военных крепостей в управление русскими». Эти «реформы вызвали резкую оппозицию со стороны старшин, выступавших против сокращения автономии Украинского гетманства». Таким образом, автор в сжатой форме повторяет мысли, подробно изложенные в монографии 2011 г. и объяснявшие измену гетмана И. С. Мазепы (концепция «реформ 1707 года»).
Данные концептуальные построения уже вызвали серьезные замечания в плане их соответствия исторической действительности и источниковой проработки. В этой связи лишь кратко отметим, что Малороссийский приказ продолжал функционировать как отдельное учреждение, а в ведомство Разряда переводились лишь крепости, которые и так были под управлением царских воевод, созданная Киевская губерния не затрагивала территорию Малой России (за исключением крепостей шести городов и до 1728 г. небольшого числа слобод старообрядцев на Черниговщине и Стародубье), а киевский губернатор не имел полномочий вмешиваться в казацкое самоуправление, в начавших создаваться с 1707 г. (а не с 1701 г.) казацких «компаниях» был заинтересован сам И.С. Мазепа. Кроме того, гетман-изменник в своем известном «прелестном письме» И.И. Скоропадскому (ноябрь 1708 г.) ни о каких планах «реформ» не упоминал. Следовательно, политический выбор Мазепы, возможно, был связан лишь с предполагаемым поражением Петра I в противостоянии со шведским королем, но не с реализацией указанных «проектовреформ». В своих концептуальных построениях Т.Г. Таирова-Яковлева очень близка к работам современных украинских историков, которые весьма благожелательно приняли ее концепцию «реформ 1707 года».
Однако несомненно, что решение гетмана Мазепы привело к ревизии устоявшей модели российско-украинских отношений. Послемазепинские годы обозначаются как «реформы по ликвидации Украинского гетман ства». Т.Г. Таирова-Яковлева пишет, что гетман И.И. Скоропадский находился «под постоянным строгим надзором приставленного к нему резидента», А.Д. Меншиков и другие российские сановники получили огромные земельные раздачи, в 1720-е гг. назначение российских офицеров на полковничьи должности получило «массовый характер», «готовилось введение общеимперских законов во все учреждения Украинского гетманства». С 1721 г. «после объявления о создании… Российской империи» Петр I приступил к реформированию «Украинского гетманства» и создал Малороссийскую коллегию в 1722 г., призванную контролировать гетманские администрацию, финансы и суд. Коллегия вводила новые налоги; ее чиновники творили «серьезные злоупотребления» — в их карманах осела «почти половина всех доходов с Украины». Такой формат отношений привел к смерти гетмана И.И. Скоропадского, а выступившего против царя наказного гетмана П.Л. Полуботка и часть старшины ждал публичный процесс, аналогичный делу царевича Алексея.
Таким образом, перед читателем предстает мрачная картина петровского царствования, которое сказалось на положении населения Малой России. Позволяют ли так утверждать об этом источники той эпохи?
Донесения резидентов при гетманском дворе демонстрируют противоположную картину. При занятии войсковых должностей в «Украинском гетманстве» царили семейственность и кумовство, гетман и его родня лоббировали свои личные и имущественные интересы через резидентов и российскую правящую элиту. Это подтверждают сведения, собранные российскими чиновниками в 1764 г.: у И.С. Мазепы было во владении 19 654 двора, у И.И. Скоропадского — 19 882 двора, у Д.П. Апостола — 8997 дворов, у К.Г. Разумовского — 9628 дворов. Как на этом фоне смотрится землевладение российской элиты?
Для Т.Г. Таировой-Яковлевой олицетворением практики массовых раздач был А.Д. Меншиков, который якобы «получил все владения Мазепы». Однако на территории Малой России А.Д. Меншиков владел более 10 тыс. дворов, что уже не «все владения Мазепы». Больше половины этих владений были получены в 1726 г. и управлялись чуть больше года, то есть до конфискации всех земель в период опалы князя. При Петре I Меншиков пытался безуспешно заполучить Батурин с четырьмя слободками (примерно 542 двора); под давлением императора князь был вынужден признать вину за незаконную приписку к своим владениям 2743 казачьих дворов («почепское дело»). Как видно, пример с А.Д. Меншиковым исключителен и довольно неоднозначен. Сведения о землевладении остальных немногочисленных сановников, к сожалению, отрывочны и плохо исследованы. Можно сказать, что их размеры могли составлять 450 (М.Г. Головкин) — 500 (И.Б. Вейсбах) дворов, которые, в свою очередь, могли быть конфискованы или переданы другим лицам; несколько больше были имения Б.Х. Миниха (1983 двора). К тому же не следует преувеличивать роль пожалований, ибо малороссийские владения российской элиты могли прирастать и прирастали за счет операций купли-продажи с представителями старшины. В то же время они уступали владениям местной элиты. По подсчетам украинских историков (В.А. Голубуцкий, А.И. Гуржий), к 1730-м гг. 2/3 всего крестьянского населения (посполитые) находились в различной степени зависимости от казацких старшин, а не менее 1/5 принадлежало местной православной церкви (11 073 двора). За небольшой период с 1730 по 1752 г. уменьшилось число свободных крестьянских и казацких дворов с 27 969 дворов до 2859 дворов и 2682 бездворных хат (по другим данным это соотношение составляло 1723 и 1852 двора)51. На 1743 г. около 20 тыс. крестьянских дворов принадлежало 314 казацким старшинам.
Таким образом, земельные пожалования российской элите выглядят не разграблением (кстати, с согласия гетманов), а незначительными эпизодами в процессе захватов свободных войсковых земель и владений бывших «мазепинцев». Игнорирует Т.Г. Таирова-Яковлева и тот факт, что оставшиеся верными российскому престолу родственники сторонников Мазепы могли продолжать службу, а впоследствии вернуть конфискованные у изменников земли.
Относительно назначения российских офицеров на полковничьи должности достаточно обратиться к исследованию В.М. Горобца: с середины 10-х гг. по 30-е гг. XVIII в. российские полковники из назначались в 4 из 10 полков — в Нежинский в результате брачного союза (П.П. Толстой), в Черниговский и Нежинский по челобитным самих местных полчан и только в Гадяцкий по прямому указанию Петра I и Екатерины I. При этом Т.Г. Таирова-Яковлева не упоминает сложившиеся в среде казацкой старшины практики наследственной передачи власти.
Указанные негативные оценки деятельности Малороссийской коллегии являются проявлением сложившегося устойчивого тренда в российской и украинской историографиях. Украинская казацкая элита оставалась основным ресурсом для управления регионом, так как основная управленческая нагрузка ложилась на Генеральную войсковую канцелярию и казацкое самоуправление, а не на малочисленный штат коллегии. Казацкая правящая элита выстраивала неформальный диалог с «великороссийскими» коллегами и обладала ресурсом для давления на них в конфликтных ситуациях. Это было связано с тем, что члены Генеральной войсковой канцелярии и Малороссийской коллегии имели равный официальный статус. Кроме того, автор почему-то не замечает, что сами украинские историки свидетельствуют о резком всплеске жалоб на казацкую элиту со стороны местного населения с открытием коллегии. Утверждения о гигантских хищениях членами коллегии не подкреплены ссылками даже на специальные работы В.М. Горобца, подсчеты которого (примерно 95 тыс. руб.) вызывают серьезные вопросы. На основании же жалобы гетмана Д.П. Апостола на членов коллегии была составлена ведомость, в которой сумма злоупотреблений (исключительно взятки) составляла всего около 6 тыс. руб.
Применительно к делу П.Л. Полуботка следует отметить, что он не был единственным претендентом на гетманскую булаву: миргородский полковник Апостол через посредничество А.Д. Меншикова хотел добиться того же, что и его более статусный коллега. Эти политические баталии не могли не волновать императора, еще хранившего память о предательстве Мазепы. Однако членов Вышнего (а не «Высшего», как у Т.Г. Таировой-Яковлевой) суда, разбиравших в 1723–1724 гг. дело Полуботка и его соратников (всего 16 человек), интересовали подозрения в возможных изменнических настроениях в разгар военной кампании в Персии, которые вскоре были отброшены. Материалы следствия не свидетельствуют о том, что планировались показательные аресты и некие квоты для масштабного судебного процесса.
Приведенные интерпретации политических действий Петра I в отношении Гетманской Украины заставляют задуматься о том, что же представлял собой его «имперский проект», который точно не являлся продолжением политики московского периода. В этой связи важно обратиться к тексту Генерального регламента (1720 г.), в котором в концентрированном виде воплощалась идеология государственного строительства Петра. В текст данного документа была включена глава XXVII «О разности всех провинцей», в которой прямо заявлялось, что «понеже кроме российских государств и земель разные другие знатные провинции и области … обретаются, которые особливые привилии имеют, того ради долженствует каждой Коллегиум… каждой народ по их подтвержденным от Е. В. правам и привилиям управлять». Следовательно, проект идеального государства Петра I не предполагал унификации окраин. Иначе каким образом объяснить, что возникавшие в среде российской правящей элиты проекты, касавшиеся ослабления власти гетмана (кн. Д.М. Голицын, 1710 г.), продвижения детей российских дворян на казацкие должности в результате женитьбы на дочерях местной элиты (Ф.С. Салтыков, 1712–1713 гг.) или немецкой колонизации (И.Б. Вейсбах, 1733 г.), не воплощались на практике? Вероятно, это все не вписывается в концепцию историка.
Попытки во что бы то ни стало найти в решениях российского правительства проекты ликвидации гетманства заставляют Таирову-Яковлеву подгонять факты под свою концепцию. Так, по ее мнению, в 1733 г. императрица Анна Иоанновна помешала больному гетману Д.П. Апостолу «отдать управление в руки генеральной старшины», поручив после его смерти управление князю А.И. Шаховскому и «вновь созданной Коллегии». В годы Русско-турецкой войны (1735–1739 гг.) «Украинское гетманство» стало «главной базой для российской армии» и понесло огромные экономические потери из-за масштабных реквизиций.
Единственными описаниями политической ситуации в 1733 г. являются донесения князя А.И. Шаховского лично фавориту Э.И. Бирону и в Кабинет министров. Согласно им, сама генеральная старшина стремилась отстранить от власти разбитого параличом гетмана, чтобы коллективно управлять регионом через Генеральную войсковую канцелярию. Эта «самодеятельность» как раз и волновала российское правительство, которое после отмены гетманства учло стремления казацкой элиты при создании Правления гетманского уряда (а не Коллегии), где половину составили малороссияне. При этом именно на казацкую элиту, стремившуюся управлять без гетмана, ложилась основная управленческая нагрузка, в то время как российские администраторы, занятые на войне, практически не участвовали в управлении. Что же касается позиции российского правительства в отношении старшины, то кабинет-министр Анны Иоанновны и вице-канцлер А.И. Остерман предлагал приобщать ее к российским практикам, стимулируя собственное желание казацкой знати участвовать в инкорпорации. При этом Остерман не покушался на основы автономии Малой России — права сословных групп региона, в том числе Войска Запорожского и привилегированных городов.
Помимо того, Т.Г. Таирова-Яковлева не отмечает, что российское правительство отчасти стремилось компенсировать населению бремя военных тягот. Например, согласно сенатскому экстракту 1742 г., за реквизиции лошадей, волов, провиант, содержание полков на постое в период Русско-турецкой войны было выплачено примерно 344 тыс. руб. Эта сумму должна была распределить казацкая элита. Однако, по сведениям В.А. Романовского, часть этой суммы не попала в руки казаков или посполитых; вероятно, они осели в карманах местной элиты.
На этом фоне гетманство К.Г. Разумовского не выглядит «последним «смягчением» политики российских императоров», а лишь изменением политических конъюнктур, когда должность гетмана вновь приобретает значение для казацкой элиты. Таирова-Яковлева совершенно справедливо пишет о том, что Екатерина II имела свое видение автономного статуса Гетманской Украины. В изложении автора социальные запросы казацкой элиты (сохранение казацкого самоуправления, запрет перехода крестьян, наследственное гетманство) вызывают антипатию императрицы, из-за чего она принуждает гетмана Разумовского к отставке.
Обращение к опубликованным и архивным документам показывает несколько иную картину. Представители знати (Р.И. Воронцов, Н.И. Панин) поддерживали устремления казацкой элиты к сословной замкнутости, не возражали они и против того, чтобы гетман как имперский военный чиновник обладал бы правом производить в регулярные армейские чины и таким образом возводить представителей старшины в личное или потомственное дворянство. Однако эти проекты в потенциале могли привести к созданию наследственного княжества, чей глава (гетман) обладал бы правом пожалования казаков в российские чины вплоть до подполковника. Но представления Екатерины II о государственном устройстве не позволили этому осуществиться. По этой причине в период работы Уложенной комиссии временному аресту подверглась незначительная часть казацкой элиты Нежинского полка (1 из 10 полков Гетманщины), желавшая восстановления института гетманства.
Наличие столь непростых социальных комбинаций, впрочем, не мешает Т.Г. Таировой утверждать, что в годы Уложенной комиссии «в украинском обществе … с неожиданной силой и единодушием проявились стремления к восстановлению украинской автономии. В инструкциях старшины, мещан и казаков весьма определенно высказывались желания, чтобы Украина была восстановлена в своих старых правах — по «статьям Богдана Хмельницкого», в частности, чтобы был возобновлен выбор гетманов».
Однако, если отталкиваться от того, что социальные группы Малой России отстаивали «украинскую автономию», то каждая из этих групп видела ее по-своему и не всегда в связи со «статьями Богдана Хмельницкого». Так, например, представители старшины заявляли, что их права как «малороссийской шляхты» на самоуправление и землевладение были присвоены казацкими гетманами. Кроме того, гетманы употребляли власть для собственного обогащения, вводили новые налоги и задерживали жалованье, тем самым умаляя власть российских царей над Малой Россией. Депутаты от самоуправлявшихся городов были настроены не только против гетманства, но и против всего казачества. Они желали получить защиту у имперской администрации от казацких чиновников, вернуть владения, отторгнутые вопреки царским жалованным грамотам. Стоит отметить, что подобные жалобы стали поступать сразу же после отмены гетманства в 1764 г. Отмеченные конфликты потенциально могли пошатнуть положение «малороссийской шляхты». Однако этого не произошло. И тем удивительно утверждение Т.Г. Таировой-Яковлевой, что только с изданием Жалованной грамоты дворянству 1785 г. «казацкая старшина вошла в правящую элиту Российской империи». Представители казацкой элиты (гр. И.В. Гудович, гр. А.А. Безбородко) и до того интегрировались в правящую верхушку империи, а ее представители не считались ниже российских дворян.
Похоже, историк всеми силами стремится убедить читателя в том, что «Украинское гетманство» и его элита с 1654 г. не вписывались в государственные структуры Российского государства, а в постмазепинское время (с 1710-х гг.) последовательно появляется череда проектов, направленных на насильственную ликвидацию автономии края. Однако на протяжении всего раздела мы встречаем интересные оговорки: 1) с началом восстания Б.З. Хмельницкого (1648 г.) место польских магнатов заняла старшина; 2) в рамках «Украинского гетманства» существовало несколько «партий» с разной политической ориентацией; 3) «в конце XVII века… началось превращение личных и ранговых земельных владений старшин в наследственные», что стало «одним из главных условий к бескровной ликвидации Украинского гетманства»; 4) «значительная часть казацкой старшины не только не выражала протеста по поводу ликвидации автономии… но и активно участвовала в этом процессе».
Сумма этих отступлений дает основания говорить, что динамика автономии Гетманской Украины была зависима от трансформаций, происходивших в среде украинской казацкой элиты. При этом стремление старшины отделиться в социальном и материальном плане от основной массы казачества сказывалось на снижении его боеспособности, что автоматически снижало в глазах правительства ценность Войска Запорожского как военной силы, и, соответственно, его автономии. Однако в изложении Таировой-Яковлевой мы наблюдаем попытку создать драматичное противостояние Российского государства и Гетманской Украины в духе романтической литературы XIX в., где казаки предстают борцами за свободу от деспотической власти польских королей и московских царей.
В претендующем на новое прочтение украинской истории тексте удручают ошибки в названии учреждений, фактах, событиях, а также спорные реконструкции и подгонка исторических фактов под определенную концепцию, в которую не вписываются акторы, разрушавшие проект «казацкой государственности» (казацкие «партии», привилегированные города), а содержание исторических соглашений подменяется пустыми метафорами.
В этой связи не меньший интерес вызывает социологическая модель российско-украинских отношений, предлагаемая редакторами журнала «Ab imperio», не являющихся специалистами по рассматриваемому периоду и, следовательно, вынужденными использовать существующие историографические наработки.
В рамках курса «Новая имперская история Северной Евразии» редколлегия журнала «Ab imperio» поставила перед собой цель — выработку «нового аналитического языка описания и изучения сложных обществ («имперской ситуации»)» для «деконструкции господствующей «схемы русской истории»». Составители курса встраивают историю Украины (Малороссии) второй половины XVII–XVIII в. в контекст социологической схемы трансформации Российского государства из «пороховой империи» в модернизирующуюся империю — созданное Петром I регулярное («камералистское») государство. Что это подразумевает?
По мнению составителей курса, «успешное овладение порохом и огнестрельным оружием» становится важнейшим фактором внутренней динамики государства, обеспечившим модернизацию вооруженных сил и государственных институтов. Это связано с тем, что овладение технологиями активизирует внешнеполитическую экспансию государства, а это в свою очередь несет рост издержек, которые покрываются за счет модернизации–рационализации–бюрократизации управленческого аппарата. В результате этого складываются предпосылки для перехода к «современному государству». Как нетрудно догадаться, составители курса слегка модернизируют схему «фискально-налогового государства» (Ч. Тилли, М. Манн, О. Хинтце), чей концептуальный потенциал был поставлен под сомнение в современной западной историографии, как не учитывающий реального взаимодействия акторов с коронной администрацией и их социальное происхождение. Однако для редколлегии «Ab imperio» данная концепция является актуальным инструментарием.
Перед тем как перейти к описанию последствий отмеченных трансформаций для Малороссии, составители курса объясняют читателю, что с конца 1640-х гг. Б.З. Хмельницким было «создано, по сути, автономное казацкое государство со своими налогами, администрацией и внешней политикой». В рамках этого государства сформировалась «многочисленная элита — наследственная «старшина»». И исключительно с этой частью малороссийского общества, представляющего единое государство, ведет переговоры российское правительство. Результатом этих переговоров становится культурный конфликт, определивший модель взаимоотношений: «для казачьей старшины как части политического общества Речи Посполитой, основанного на идее шляхетских вольностей, контракт с монархом представлялся делом обычным, тогда как для Москвы идея контрактных обязательств царя по отношению к новым подданным была неприемлема». То есть составители курса повторяют те же ошибки, что и Т.Г. Таирова-Яковлева, «исключая» из переговорного процесса привилегированные города, игнорируя специфику российского присутствия в регионе, определяя автономный статус Малороссии через гетманские «статьи».
Подобные упрощения позволяют составителям курса выстраивать свою концепцию, согласно которой Петр I, рационализируя свою «пороховую империю», без каких-либо раздумий готов был уничтожить автономию Гетманской Украины, подтолкнув в итоге Мазепу к предательству. Для обоснования подобных утверждений редколлегия «Ab imperio» копирует аргументы Т.Г. Таировой-Яковлевой. Эти аргументы воплощаются в концепте «камералистской областной реформы», в результате которой «практически вся Левобережная Украина передавалась в Киевскую губернию… Планы реформы обсуждались заранее, и о предстоящем ущемлении автономии Малороссии Мазепа знал по крайней мере еще в марте 1707 г. на военном совете в Жолкве (под Львовом)». Данная реформа превратила Малороссию в «заурядную провинцию России». Ошибочность реконструкции губернской реформы была отмечена нами выше. Что же касается военного совета в Жолкве, то нет никаких прямых или косвенных свидетельств обсуждений административных реформ, о них же не упоминают ни Мазепа, ни Петр I. Такое следование за работами Т.Г. Таировой-Яковлевой показывает, что составители курса проигнорировали дискуссию по довольно сложным и политизированным сюжетам российско-украинских отношений.
Продолжением антиукраинской политики Петра I стали реформы в первой половине 1720-х гг. Российский монарх относился к Малороссии «как к ценному ресурсу», эксплуатируя ее богатства. Затем в 1720 г. в Глухове «была учреждена судебная коллегия, укомплектованная коронными чиновниками, — то есть суд был выведен из-под юрисдикции гетмана». Потом в 1722 г. «к гетману Скоропадскому были приставлены командиры российских полков, расквартированных в Малороссии. Затем в Глухове была учреждена Малороссийская коллегия, лишившая гетмана фактически всех властных полномочий, а после смерти Скоропадского ставшая официальным правительством». При этом «попытки лидеров казацкой старшины выразить протест — даже в самой верноподданнической форме — приводили Петра в ярость».
Даже в этих небольших описаниях составители курса допускают серьезные ошибки. Благодаря публикации Д.Н. Бантыш-Каменского (1859 г.) известно, что в 1720 г. в ответ на вскрывшиеся злоупотребления гетманских канцеляристов, пользовавшихся в личных целях гетманской печатью, Петр I повелел, чтобы в случаях недееспособности гетмана все документы подписывал генеральный писарь. Ни о каких «коронных чиновниках» речи не шло. Также неизвестно, что за «командиры российских полков» были приставлены к гетману в 1722 г. и как ограничивались полномочия местной власти с введением Малороссийской коллегии. Она только в 1726 г. получает полномочия (совместно с казацкой элитой) готовить для Сената списки кандидатов на полковые и сотенные должности, до этого коллегия только передавала указы об утверждении на вакантные уряды.
После смерти Петра I новое правительство (Верховный тайный совет) начало либерализацию украинской политики: «Была уничтожена Малороссийская коллегия, восстановлена власть гетмана, отменены подати, введенные после ликвидации гетманщины». Однако составители курса убеждены, что «и старый московский “пороховой” империализм, и новый «камералистский империализм вели дело к поглощению Украины (Малороссии) — но никак не к защите ее самостоятельности». Телеологичность, пронизывающая текст исторического курса «Ab Imperio», подчиняет действия акторов единой концепции даже тогда, когда исторический контекст этому противоречит. Например, в годы правления Анны Иоанновны «Украинская политика по-прежнему была направлена на ограничение влияния старшины и постепенное распространение общеимперских институтов на Малороссию» (отмена гетманства, создание «гетманского правительства» (sic!)). Однако, как нами было показано выше, сама казацкая элита стремилась управлять без гетмана.
Далее авторы курса не проясняют, почему на момент Уложенной комиссии Екатерины II в Малороссии существовали «четкие сословные границы», почему с изданием Жалованной грамоты дворянству 1785 г. и «включением малороссийской старшины в состав имперского дворянства» произошло «распространение крепостного права на украинские земли»94. О размытости и условности «четких сословных границ» в Малороссии говорит тот факт, что мещане могли свободно переходить в казачество и наоборот, а вплоть до конца XVIII в. окончательно не был определен реестр «малороссийского дворянства», в которое могло попадать люди сомнительного происхождения. Однако в начале правления Александра I на эту проблему было решено закрыть глаза. В то же время казацкая элита и ее потомки, ставшие частью российского дворянства, открещивались от казацкой старины. Рассуждения о «распространении крепостного права» после 1785 г. игнорируют формы крепостной зависимости, насаждавшейся казацкой элитой со второй половины XVII в. Насильственное распространение этих форм на свободное казачество и крестьянство и было легализовано в 1785 г.
Таким образом, в новых курсах история Украины второй половины XVII — XVIII в. рассматривается через призму такого подхода, согласно которому ее политическая структура не вписывалась в политическую систему Российского государства/империи и подлежала безоговорочной ликвидации. Эта невписанность особенно ярко проявилась якобы в ходе реализации проекта идеального государства, созданного Петром I и развиваемого его преемниками.
Однако такой подход страдает излишней телеологичностью, которая отрицает наличие вариативности в развитии автономии «Украинского гетманства»/Малороссии в составе Российского государства. Вариативность же, на наш взгляд, зависела от социальных трансформаций в среде казацкой элиты, стремившейся закрепить свое исключительное положение в Малороссии. Последнее сказывалось на боеспособности казацкого войска, но не на статусе элиты, имевшей все шансы на создание наследственного гетманства в границах Российской империи. Также в рамках такого «казакоцентричного» подхода не вписываются действия акторов, направленных на разрушение казацкой государственности и расширение российского присутствия в регионе (привилегированные города, «партии» среди казацкой элиты), а также позитивное принятие российской элитой регионального разнообразия. Интересно, что такое концептуальное видение, подаваемое как новация, сформировалось еще в середине XIX в. К сожалению, дискуссии, направленные на пересмотр такого подхода, не нашли отражения в текстах рассмотренных нами работ; в них доминируют спорные реконструкции и ошибки, подменяющие историческую действительность сконструированными декорациями.
В заключение отметим, что в современной российской историографии Т.Г. Таирова-Яковлева и редколлегия «Ab imperio» имеют статус экспертов, несмотря на качество их концептуальных построений. Отстаивая его, они используют в отношении оппонентов довольно специфические аргументы. Замечания Д.С. Вирского Т.Г. Таирова-Яковлева определяет как навешивание «политизированных ярлыков», «мелкие придирки», создание из коллеги «врага». А член редколлегии «Ab imperio» М. Могильнер критику своей монографии (2008 г.) А.Г. Козинцевым представляет как «политические обвинения». Подобное отношение к оппонентам чем-то напоминает былые советские обвинения в уклонении от «генеральной линии», что создает проблему для публикации исследований, не вписывающихся в избранную концепцию. В результате проблема написания истории Украины второй половины XVII–XVIII в. в академическом русле остается открытой.
Я. А. Лазарев, кандидат исторических наук, научный сотрудник Лаборатории эдиционной археографии Института гуманитарных наук и искусств Уральского федерального университета им. первого Президента России Б.Н. Ельцина